Соотношение формальных и реальных прав собственности в переходной экономике России

Соотношение формальных и реальных прав собственности в переходной экономике России

Статья выполнена при поддержке гранта РГНФ а

Для современной экономики России характерно несовпадение формальных и реальных прав собственности на все виды экономических ресурсов, что отражает ее переходный характер. При этом глубина и устойчивость такого несоответствия в нашей стране значительнее чем, например, в странах Центральной Европы. Сложившаяся ситуация оказывает сложное и противоречивое воздействие на состояние экономики. Различные исследователи фиксируют разные стороны проблемы. В концепциях «рекомбинированной собственности» (Д. Старка) и «переплетенной собственности» (Б. Шаванса) несовпадение формальных и реальных прав собственности рассматривается как объективно обусловленное и неизбежное состояние[1]. При этом необходимость сохранения рекомбинированной, построенной на несовпадении формальных и реальных прав собственности, системы отношений, рассматривается как средство повышения адаптивной эффективности в условиях неопределенной и сильно рисковой среды. «Размытость» прав собственности и концентрация пассивов у таких формальных собственников как государство и мелкие частные акционеры снижают риски предпринимательской деятельности. С другой стороны, многие исследователи (среди них Г. Клейнер, А. Бузгалин, А. Колганов, А. Радыгин и др.)[2] отмечают, что данная ситуация создает условия для развития «экономики физических лиц» и формирования клановых структур, выступающих в качестве «распределительных коалиций». При этом господствующим становится рентоориентированное поведение, когда основные выгоды извлекаются за счет перераспределения национального дохода и прав собственности.

Комплексный анализ проблемы по мнению автора предполагает использование инструментария неоинституциональной теории. В свете такого подхода сущность данной проблемы заключается в несовпадении, а во многих случаях в «перевернутости» отношений «принципал-агент» на формальном и неформальном уровнях системы прав собственности.

Сложившаяся ситуация отражает «эффект исторической обусловленности развития», возникший в ходе институциональной эволюции советской и постсоветской экономической системы. Эволюция советской экономики в течение 60-х – нач. 80-х гг. шла по пути трансформации ее в систему, которую можно охарактеризовать как административный или бюрократический рынок (анализ данной проблемы был осуществлен такими исследователями как В. Найшуль, П. Авен, В. Широнин,

Е. Гайдар и др.)[3]. Она строилась на иерархических торгах. Основные аргументы вышестоящего органа в рамках такого торга, находящиеся в его распоряжении – инструменты властной мотивации и права на распоряжение ресурсами. Аргументы предприятия и ведомства - адекватная экономическая информация о ресурсах и потребностях, а также контроль над реальным процессом производства. Вертикальные торги дополнялись горизонтальными обменами. Взаимоотношения между участниками в рамках этой системы базировались на принципах «статусной» конкуренции и носили контрактный характер. «Статусный» характер конкуренции означал, что все вертикальные и горизонтальные «торги» в сильнейшей степени зависели от бюрократического статуса партнеров, носили изначально неравноправный характер. Поэтому бюрократический рынок – это экономика согласования, обмен не только и не столько материальными ценностями, но и властью, подчинением, правилами и исключениями из них, положением в обществе и т. п.

По существу бюрократический рынок явился своеобразным вариантом рынка прав собственности, отражающим особенности экономической системы советского типа. При этом можно выделить следующие характерные особенности этого рынка:

1.  Преобладание контрактов неформального и при этом, как правило, незаконного типа. Это было связано с характером существовавшего социального контракта и отражало кризис данной системы отношений. Советское общество базировалось на специфическом, “коллективистском»”

типе «общественного договора». Система формальных институтов строилась на признании всех граждан членами единой «корпорации трудящихся», выступающими сособственниками экономических ресурсов страны. Субъектом, монопольно представляющим общество выступало авторитарное государство, неотъемлемым элементом которого являлась коммунистическая партия. Оно реализовывало свои экономические функции через следующую агентскую цепочку: центральные экономические органы – ведомства – предприятия – работники. Однако по своей природе советская экономика оставалась капиталистической и рыночной. Носители основных экономических ресурсов (предприятия и работники) по своему объективному положению были экономическими обособленными и ориентированными на свои специфические частные, «коммерческие» интересы. Бюрократический рынок выступил формой реализации субъектами хозяйствования своих частных интересов на неформальной основе. Происходившее при этом перетекание экономической власти к хозяйственной номенклатуре предприятий и ведомств означало, что формально оставаясь агентами, управляющие все больше превращались в принципалов, контролирующих наибольший объем прав собственности.

2.  На этом рынке сталкивались субъекты, владевшие такими активами как «административный ресурс» и информация, которые носили в условиях советской экономической системы специфический характер. Соответственно, затраты участников на организацию обменов на бюрократическом рынке носят характер специализированных инвестиций. В этой связи можно вспомнить, что применительно к условиям рыночной экономики О. Уильямсон отмечал, что «специализированные инвестиции часто позволяют снизить затраты. Однако такие инвестиции одновременно являются рискованными, так как созданные посредством их специфические активы не могут быть в случае прерывания или преждевременного расторжения контракта перемещены для использования в других проектах без ущерба для их экономической ценности»[4]. Такого рода обмены реализуются через «отношенческие» контракты, которые строятся на долговременных и доверительных отношениях и предусматривают разработку участниками сделки механизмов разрешения проблем, возникающих в процессе адаптации к меняющимся условиям. По мнению автора бюрократические рынки базируются на специфической форме «отношенческой» контрактации, ведущей к развития клановых структур сетевого типа. Представляется возможным рассматривать функционирование таких социальных сетей как систему взаимодействия, основанную на принципах «принципал-агент». Это взаимодействие является многосторонним, круговым, характеризующимся взаимно-асимметричным делегированием полномочий.

Возникшие в советской экономике сетевые структуры изначально были очень узкими по составу и строились на неформальной основе как коалиции физических лиц – представителей номенклатуры и «теневой экономики» определенных отраслей и регионов, связанных персональными

взаимоотношениями. Это придавало их деятельности ярко выраженный перераспределительный характер. Ослабление административного централизованного контроля не сопровождалось появлением «жестких бюджетных ограничений». Субъекты хозяйствования действовали в условиях «мягких бюджетных ограничений» и вели конкурентную борьбу преимущественно внеэкономическими методами. Следствием этого был ярко выраженный затратный характер хозяйствования.

Дальнейшее углубление разрыва между формальными и реальными правами собственности произошло в период перестройки. В основу концепции перестройки легли положения о расширении самостоятельности государственных предприятий и введении элементов самоуправления трудовых коллективов (Закон 1987 г. «О государственном предприятии» базировался на принципах самоуправления, самостоятельности, самоокупаемости и самофинансирования), а также меры по развитию индивидуальной трудовой деятельности и кооперативов. В результате была подорвана вертикальная подчиненность руководителей предприятий без создания системы экономических и институциональных ограничителей (при том что контроль со стороны трудовых коллективов из за объективной ограниченности возможностей персонала, отсутствия традиций и навыков самоорганизации был формальным и по сути прикрывал власть администрации предприятий и ведомств). Это означало, что при сохранении государственной собственности была разрушена, присущая ей агентская цепочка. Государство уже на формальном уровне отказалось от использования части правомочий, делегировав их трудовым коллективам, которые в свою очередь не смогли их использовать. В результате на уровне реальных прав собственности хозяйственная номенклатура стала выступать как принципал как по отношению к государству, так и по отношению к трудовым коллективам. Сложившаяся в господствующем государственном секторе ситуация оказала мощное воздействие на развитие негосударственного сектора. Кооперативы и другие новые хозяйственные организации превратились в инструмент перекачки ресурсов из государственного сектора в пользу клановых структур, включающих в себя различные группировки хозяйственной номенклатуры, государственных чиновников и представителей «теневой экономики».

Проведенная в «постсоветский» период приватизация должна была разрешить противоречия, связанные с тем, что при формальном господстве государственной собственности большая часть правомочий оказалась сосредоточенной в руках номенклатуры предприятий и ведомств, а также трудовых коллективов и местных органов власти. При этом эти правомочия не были специфицированы, поэтому никто не нес экономической ответственности за использование этой собственности. Тем самым предполагалось, что она ликвидирует несоответствие между формальными и реальными правами собственности и связанные с этим экономические проблемы. Однако этого не произошло. Фактически приватизация оказалась связанной с оформлением процесса установления высшим менеджментом предприятий и ведомств, а также новыми коммерческими структурами контроля над государственными предприятиями. При этом структура формальных прав собственности претерпела качественные изменения, а их роль как средства установления реального контроля над предприятиями значительно выросла, но качественного соответствия между ними и структурой реальных прав собственности достигнуто не было.

В этой связи необходимо проанализировать возникшую структуру формальных собственников. Можно выделить четыре основные группы:

1.  Работники приватизированных предприятий. Как правило, реально они находятся под контролем менеджмента предприятий, а их удельный вес сокращается.

2.  Высшее руководство предприятий. которое стремится сконцентрировать в своей собственности и под своим контролем пакет акций, который позволил бы контролировать деятельность компании.

3.  Внешние частные акционеры, в число которых входят инвестиционные институты, банки, нефинансовые корпорации, а так же частные лица. Роль внешних акционеров, прежде всего финансовых институтов усилилась на втором, денежном этапе приватизации.

4.  Государство . До недавнего времени оно оставалось пассивным. Вмешательство государства чаще всего принимало форму вмешательства конкретных чиновников, выступающих как представители интересов определенных клановых структур.

Возможности использования формальных прав различными группами собственников качественно различны. По существу это означает превращение их в специфический актив, ценность которого зависит от наличия других специфических активов неформального типа, таких, как «административный ресурс» и «информация». На первом этапе наибольшие возможности оказались в руках высшего руководства предприятий, которые имели в своих руках такие инструменты, как доступ к инсайдерской информации, административные рычаги контроля над работниками, налаженными связями с представителями органов власти. Это позволяло им прямо контролировать действия одних формальных собственников, прежде всего работников предприятий и представителей государства, и игнорировать позиции других. Это означало, что формально будучи агентами, реально они выступали как принципалы. Эти процессы фиксировались многими исследователями[5].

Невозможность выживания большинства крупных предприятий в существующей технологической и институциональной среде в одиночку послужили объективной основой для становления интегрированных бизнес-групп (ИБГ). Это ограничивает роль менеджеров предприятий и предполагает перераспределение властных полномочий в пользу внешней структуры, выступающей в качестве центрального элемента, но не означает преодоления несоответствия формальных и реальных прав собственности. Это связано с характером и механизмами формирования ИБГ. Известный исследователь этих структур отмечает, что в роли центральной группы часто выступает группа физических лиц, действующих на базе неформальных связей[6]. Власть центрального элемента базируется на «паутине» имущественных и управленческих связей. При этом «сами по себе права собственности еще не являются достаточным основанием для получения интегрированной бизнес-группой контроля над предприятием (безразлично, заводом или банком) и тем более дохода от него. Для этого ИБГ-собственник должна непосредственно им управлять, оказывать ему те или иные услуги или обеспечивать льготы и привилегии. Помимо формальных собственников для любого российского предприятия существуют еще, как минимум, две категории обладателей фактических прав собственности. Это – инсайдеры (под которыми мы здесь понимаем не только внутренний менеджмент. но и иные влиятельные локальные группировки) и исполнительная власть (в зависимости от размера предприятия – городская, региональная или федеральная)[7]. По сути современные ИБГ выступают как модификация сложившихся еще в советский период сетевых структур кланового типа. В рамках этих структур формальные права собственности имеют ценность в той мере, в какой они подкреплены персональными связями, в том числе с представителями органов власти.

Характерной чертой последнего периода является усиление участия федеральных, а особенно региональных органов в перераспределении реальных прав собственности. Вмешательство их в реальные правомочия собственности в частном секторе является следствием отсутствия формализованного социального контракта между государством, бизнесом и населением о распределении экономических, социальных и институциональных функций в национальной экономике. Процесс перераспределения реальных прав собственности отражает поиск основных параметров социального контракта государства, бизнеса и населения в российской экономике.

[1] Рекомбинированная собственность и рождение восточноевропейского капитализма // Вопросы экономики. 1996. №6. С. 4-24; Эволюционный путь от социализма // Вопросы экономики. 1999. №6. С. 4-26.

[2] Современная экономика России как «экономика физических лиц» // Вопросы экономики. 1996. №4. С. 81-95; Мутантный капитализм как продукт полураспада мутантного социализма // Вопросы экономики. 2000. №6. С. 102-113; К вопросу о власти кланово-корпоративных групп в России // Вопросы экономики. 2000. №6. С. 114-125; Перераспределение прав собственности в постприватизационной России // Вопросы экономики 1999. №6. С. 54-75 и др.

[3] См.: Либерализм и экономические реформы // МЭ и МО. 1992. №8; Реформа хозяйственного механизма: реальность намеченных преобразований // Известия СО АН СССР. Сер. Экономика и прикладная социология. 1987. №3. С. 32-41; экономические реформы и иерархические структуры / Отв. ред. . М.: Наука, 1989.

[4] Уильямсон институты капитализма: Фирмы, рынки, «отношенческая» контрактация. СПб.: Лениздат; CEV Press, 1996. С. 107.

[5] См.: От предприятия к фирме: заметки по теории предприятия переходного периода // Вопросы экономики. 1994. №8; Постприватизационная структура акционерного капитала и корпоративный контроль: «контрреволюция управляющих» // Вопросы экономики. 1995. №10; Современная экономика России как «экономика физических лиц» // Вопросы экономики. 1996. №4 и др.

[6] Олигархи: Экономическая хроника, 1992 – 2000. М.: ГУ-ВШЭ, 2000. С. 26.

[7] Там же. С. 49.