Грядет ли Пятая Империя?
В последнее время в России неожиданно оживилась дискуссия о ее возможном имперском будущем, которая не прекращается с момента распада СССР. В этом году в политических и экспертных кругах на эту тему идут по крайней мере четыре дискуссии: вокруг изданной в начале июля 2006 г. новой книги Е. Гайдара «Гибель Империи. Уроки для современной России»[1], в связи с опубликованным в конце 2006 г. в газете «Завтра» эссе А. Проханова «Симфония «Пятой Империи»[2], в электронных ресурсах АПН[3] и Интеллигент.[4]
Многие серьезные историки и философы (В. Махнач, Д. Володихин, Б. Межуев и др.) поставили эту старую тему как бы в новом ракурсе, приводя убедительные аргументы в пользу имперского будущего России, разумеется, в современном понимании. И даже высказались предельно категорично: «имперская Россия или – ее самоликвидация», что означало бы «геополитическую катастрофу глобального масштаба».
Другие не менее уважаемые эксперты пришли к выводу, что шанс вернуться к имперской (не путать с империалистической!) политике был Россией упущен уже в первой половине 90-х годов, и, таким образом, «имперская судьба России не состоялась». Дело в том, что империя, например, по В. Гущину, - это не состояние экономики и финансов, а «состояние духа, направленного и сосредоточенного на накоплении силы, власти и богатства в интересах страны и народа»[5]. Но именно по этому состоянию духа российскими либералами в 90-е годы прошлого века и был нанесен сокрушительный удар.
Поэтический гимн созданию новой российской империи сочинил А. Проханов: "Первой Империей" была Киевская Русь. "Второй" — Московское царство Рюриковичей. "Третьей" — "белое царство" Романовых. "Четвертой" — "красный" Советский Союз. Мы — свидетели зарождения "Пятой Империи". Она еще не видна. Ее зачатие почти никто не заметил. Кругом все те же карканья, клекот и хрип. Но священное зачатие состоялось. Так будем следить, как в снегах и зорях взращивается эмбрион». И далее: «Хрупкий драгоценный кристаллик новой русской государственности, бриллиантик "Пятой Империи" взращивается среди кромешной схватки эпох. Ему не хватает света — отсутствует "фокус", сквозь который проходят лучи минувших времен. Не хватает волшебной дудки, в которую дуют таинственные творящие силы, веют мистические ветры, собирая рассыпанные корпускулы власти, разрозненные частицы исторического времени. Ослабленный схватками, замутненный вихрями битвы, таинственный дух истории продолжает дышать из глубины веков. Каждая из четырех минувших империй источает свои незримые лучи. В этом магическом ветре, в пучках лучистой энергии бриллиант наращивает грани, излучает драгоценные спектры. Превращается в лучистую звезду, готовую вновь воссиять на русском небосклоне»[6]. Прямо противоположную позицию излагает А. Арбатов: «Становление, расцвет, упадок и крушение каждой из великих империй уникальны и неповторимы. Однако их объединяет одна общая черта. Начиная с римского историка и философа V-VI веков Аниция Боэция, каждый очевидец имперского падения считал это явление в принципе закономерным, но неизменно делал исключение для своей державы. Она, мол, в отличие от всех остальных, рухнула не в силу естественного хода истории, а из-за стечения обстоятельств, некомпетентности правителей, злого умысла, созревшего внутри и/или за рубежом. Распад собственной империи воспринимался как величайшая трагедия современности, тогда как конец любой другой - это не более чем звено длинной цепи сходных исторических неурядиц. Такие взгляды не редкость в сегодняшней России. И это еще одно доказательство того, что при всех своих особенностях советская империя была подвержена действию универсальных законов социально-экономической, военно-политической и морально-психологической цикличности, ничем, по сути, не отличаясь от своих многочисленных предшественниц». А. Арбатов убежден, что не империя, «великая европейская держава – таков единственный оптимистический вариант будущего России».[7] Здесь возникает сразу несколько наиважнейших вопросов. Действительно ли Россия способна существовать лишь как империя, или же в ХХ1 веке может построить «нормальное» национальное государство, как полагают, напримар, С. Маркедонов и В. Никонов?[8] Окончательно ли она утратила шанс стать имперской, или имперское будущее у нас впереди (точка зрения В. Махнача и А. Савельева[9])? Если этот шанс утрачен бесповоротно, то есть ли вообще у России будущее? Если он не утрачен, то что нужно делать для того, чтобы вновь стать империей? Наконец, что есть империя в ХХ1 веке? Представляется, что все эти вопросы не только сохранили, но и приобрели новую актуальность сегодня, поскольку они имеют прямое отношение к главной проблеме, которую мучительно решает нынешняя Россия, - проблеме самоидентификации. А главной эта проблема является потому, что без ее решения у России едва ли есть будущее – имперское или какое бы то ни было еще.
Империи – локомотивы истории
Прежде всего хотелось бы высказать утверждение: расхожее мнение о том, что империи — это абсолютное зло, — является в лучшем случае добросовестным заблуждением, а в худшем — злонамеренной ложью. И вот почему.
Все наиболее важные прорывы в мировой истории были связаны с подъёмом и расцветом различных империй. И, напротив, упадок империй, как правило, влёк за собой наступление смутных времён, экономическое прозябание целых государств и континентов, закат политических и правовых институтов, морально-нравственную деградацию народов. Место творца, осуществлявшего имперскую созидательную работу, в этом случае занимал демон разрушения и хаоса.
Маркса, можно сказать, что не революции, а именно империи были локомотивами мировой истории.
Само слово «империя» никогда не произносилось в отрицательном смысле, и было дискредитировано лишь в конце ХХ века, когда западные пропагандисты придумали и наклеили на СССР ярлык «империя зла», хотя Советский Союз никогда империей, конечно, не был. Таким же пропагандистским клише является и выражение «имперские амбиции», применяемое уже в отношении демократической России.
Следует признать, что ХХ век дал немало свидетельств того, что время империй прошло: именно в этом столетии распались такие империи, как Австро-венгерская, Германская, Российская, Оттоманская, Французская, Британская и Японская. Однако вопрос об империях окончательно не закрыт и не снят с политической повестки дня. И если взять всемирную историю в целом, то оказывается, как справедливо подмечает выдающийся российский историк В. Махнач, что империи — гораздо более устойчивое государственное формирование, по сравнению со всеми другими, в том числе и национальными государствами.[10]
Речь, разумеется, идёт прежде всего о полноценных империях, которых, В. Махнач насчитывает лишь четыре — Римская империя, Византия, Священная римская империя германской нации и Российская империя, каждая из которых существовала в течение многих столетий, а то и тысячелетий. Правда, и «самозванки» — Британская, Османская, Китайская и другие имперские (или квазиимперские) образования просуществовали в течение весьма длительного времени.[11]
Мировая история до утверждения Вестфальской системы, т. е. международной системы национальных государств, - это история господства и противоборства различных империй. И объективный наблюдатель, который видит глубокий кризис Вестфальской системы, порожденный упадком национальных государств в результате процессов глобализации, невольно задается вопросом, не вернется ли человечество в ХХ1 веке к имперскому строительству на новой основе.
И в этом контексте вполне объяснимо желание американцев объявить США «новой империей». В особенности после завершения холодной войны, которую, как там полагают, Америка «выиграла». Однако тезис о рождении «новой империи» — не более чем миф (к нему мы еще вернемся).
Вопрос же о возможном имперском будущем России – это ключевой вопрос не только внутренней, но и внешней политики нашей страны. Однако именно здесь сплошь и рядом применяются «двойные стандарты». С одной стороны, слово «империя», казалось бы, сегодня вообще потеряло свой отрицательный смысл: оно свободно употребляется и применительно к объединенной Европе, воссоздающей, в новых условиях, империю Карла Великого, и к всемирной «Pax Americana». Но восстановление, хотя бы частичное, Российской империи – пусть оно даже осуществится на основе свободного волеизъявления желающих объединения народов – это то, против чего «новые империи» ведут самую беспощадную войну. В практической политике это находит выражение в разнице позиций Запада в отношении самоопределения отделяющихся (Прибалтика, Молдавия, Грузия – здесь полная поддержка) и самоопределения жаждущих воссоединения (Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия, Крым, а в последние месяцы особенно Белоруссия – здесь делается все, чтобы такого самоопределения не допустить).
Русское национальное самосознание пока, к сожалению, не сформировало субъект политики национальной безопасности и развития страны, но уже активно влияет на мотивы политического поведения, а также на оценки тех или иных политических акций. В этом проявляется процесс восстановления российской идентичности, которая постепенно замещает советскую. Однако уже это пугает наше внешнее окружение. В России сегодня лишь складывается государственность, понимание целей и перспектив развития, своих места и роли в современном мире. Процесс этот еще далек от завершения. Но вместо того, чтобы помочь ей в этом самоопределении, внешнее окружение России воспринимает его по меньшей мере весьма настороженно. Чуть ли не любые попытки Москвы заявить о своих национальных интересах, отстаивать их во внешней политике – будь то в вопросах СНГ, НАТО или, к примеру, российско-иранских отношений – встречают враждебную реакцию и немедленно интерпретируются на Западе как «имперские амбиции». Как отмечает высокопоставленный сотрудник Совета национальной безопасности США Т. Грэхэм, «наблюдается экзистенциальный элемент в реакции Запада на решение Москвы обратиться к национализму и ее растущая склонность говорить о национальных интересах. Многие на Западе полагают, что русский национализм – по природе агрессивный, ненавидящий иностранцев, империалистический и авторитарный»[12].
«Имперские амбиции»
Природа этого явления многомерна. В ее основе лежит прежде всего двойственное отношение Запада к России. С одной стороны, его пугает нестабильность на постсоветском пространстве, неспособность новых независимых государств справиться со своими проблемами, будь то конфликты на этнической и религиозной почве, развитие рыночной экономики или строительство правового государства. Одновременно там весьма сдержанно относятся к каким-либо интеграционным процессам в СНГ (даже к нашему робкому сближению с Белоруссией), усматривая в этом «возрождении российского имперского потенциала».
Такой подход особенно заметно проявляется в политике Соединенных Штатов. Россия ими по-прежнему рассматривается как важный партнер, с которым возможно и необходимо поддерживать конструктивный диалог и решать возникающие проблемы, не доводя дело до «кипения» и, тем более, новой конфронтации. Вместе с тем немалое количество голосов призывает администрацию «взять паузу», заморозив практическое сотрудничество с Москвой «до прояснения ситуации». Имеются и сторонники радикального пересмотра нынешней модели отношений с Россией. Утверждая, что экономическая стабилизация станет трамплином для восстановления военного потенциала непременно антиамериканской направленности, они фактически призывают к экономической и политической изоляции России. Наконец, есть и откровенное русофобство известной части западных политических кругов, представляемых такими, например, деятелями как Збигнев Бжезинский, Генри Киссинджер, Ричард Перл и др. Первый договорился до того, что Россия – это вообще «лишняя страна», а второй не так давно заявил: «Я предпочту в России хаос и гражданскую войну тенденции воссоединения ее народов в единое, крепкое, централизованное государство».
С подачи Запада клише «имперские амбиции» в последнее время получает все большее распространение среди уже и самых ближайших соседей России, в том числе и по СНГ (речь, в частности, идет о Грузии и Украине). Складывается впечатление, что многие из них, испытывая вполне естественный комплекс национально-государственной неполноценности, просто не могут существовать в качестве субъектов международного права без нагнетания страхов в отношении мнимого «российского империализма». К тому же это, как оказалось, весьма удобный способ выбивания на Западе дополнительных средств. Так что Россия в обозримый период, вероятно, обречена на роль «европейского пугала» – независимо от того, что во внешней политике она будет предпринимать, а от чего – воздерживаться.
К сожалению, формированию такого образа активно способствуют и многие так называемые радикальные демократы в самой России. Они призывают Россию «перестать пугать Европу», для чего она должна, видимо, вообще забыть о своих национальных интересах. Они заявляют, что расширение НАТО на Восток – это, конечно, же ответ на продолжение «имперской политики». Иными словами, от России уже требуют, чтобы она не только не была «имперской», но даже не казалась (!) таковой другим странам. Политическая реальность, однако, состоит в том, что в глазах тех, кто заинтересован в демонизации России, она при любом варианте поведения будет выглядеть «имперской». Заявления же отечественных либералов помогают политике тех государств, которые стремятся реализовать собственные интересы за счет нее. Хотелось бы верить, что эти заблуждения, которые объективно действуют против национальных интересов страны, хотя бы искренни.
После гражданской войны Н. Трубецкой писал о грядущей утрате Россией независимости и предсказывал: «Значительная часть русской интеллигенции, превозносящая романо-германцев и смотрящая на свою родину, как на отсталую страну, которой "многому надо поучиться" у Европы, без зазрения совести пойдет на службу к иностранным поработителям и будет не за страх, а за совесть помогать делу порабощения и угнетения России. Прибавим ко всему этому и то, что первое время приход иностранцев будет связан с некоторым улучшением материальных условий существования, далее, что с внешней стороны независимость России будет оставаться как будто незатронутой, и, наконец, что фиктивно-самостоятельное, безусловно-покорное иностранцам русское правительство в то же время будет, несомненно, чрезвычайно либеральным и передовым»[13]. В те годы это предсказание не сбылось. Вместо потери независимости страну ожидала большевистская диктатура. Но Н. Трубецкой будто писал про наше время и про наших либералов.
Можно было бы не обращать внимание на их выступления, если бы они не отражали весьма тревожную тенденцию – денационализацию отечественной элиты. Провалы политики радикальных реформ она готова свалить на собственный народ, на его дурную историческую наследственность. Так формируется внутренний расизм «новых русских», считающих себя уже не столько миссионерами, сколько колонизаторами в собственной стране, в которой нечего стесняться, нормы и мораль которой уже ни к чему их не обязывают. И в советское время, и сейчас они, по словам Пушкина, стояли и стоят «в оппозиции не к правительству, а к России». Противопоставляя Россию Западу, они называют собственную страну «неоимперской» с укоренившимися тоталитарными традициями, унаследованными от прошлого.
Конечно, российские реформы всегда были тяжелы, порой ужасны. «Кровавый пар столбом стоит над Русью» – эти слова М. Волошина об эпохе Петра Великого можно отнести и к эпохе сталинской индустриализации. Согласование миссий российского общества и российского государства никогда не приводило к уменьшению насилия со стороны последнего, скорее наоборот – к его увеличению. Государственный идеал преобладал над социальным. Миссия власти выглядела значительней миссии этноса. Но даже в глазах Владимира Соловьева этот грех извинителен, хотя и тяжел: «Петр Великий – это государственная власть, ставящая себя вне народа, раздвояющая народ и извне преобразующая быт общественный, грех Петра Великого – это насилие над обычаем народным во имя казенного интереса – грех тяжкий, но простительный»[14]. Не будь этих, по счету А. Янова, «тринадцати тяжких грехов власти», «тринадцати эволюционных рывков», Россия недалеко бы ушла от уровня 1550 года. При этом, однако, следует вспомнить, что и история «демократического» Запада знавала Христиана II датского, Эрика ХIV шведского, Филиппа II испанского, «белокурого зверя» Цезаря Борджиа – не чета нашим Ивану Грозному, Петру Великому или Василию Темному. В русской истории не найти ничего похожего на испанские аутодафе и альбигойскую резню, на костры ведьм и Варфоломеевскую ночь. Про Россию никогда нельзя сказать слов Вольтера об Англии: «Ее историю должен писать палач». Даже при подавлении бунтов и восстаний русская власть не проявила такой беспощадности, какую мы видим на Западе. Расстрел 9 января и карательные операции 1905 года не идут в сравнение с парижскими расстрелами Кавиньяка и Галифе.
Наши «радикальные демократы», наклеивающие на Россию и русских ярлык «империализма» нередко идут даже дальше известных идеологов империализма американского. Так, например, С. Тэлботт, бывший первый заместитель госсекретаря США, признает, что «представление о том, что инстинкты хищника якобы у русских в крови, является грубым извращением как истории России, так и истории Советского Союза»[15].
Обращает на себя внимание и другое. Стремление новой России построить с новыми независимыми государствами хозяйственные и производственные связи на строго взаимной и сбалансированной основе, в соответствии с общепризнанными нормами международного и экономического права, также истолкованы лидерами этих государств как «имперские амбиции», своего рода «экономический империализм». Последний пример из этого ряда – прямо-таки истерика, которую закатили некоторые западные политические деятели в связи с намерением России привести цены на поставляемый Украине газ в соответствии с мировыми. И такой подход, надо сказать, немедленно встретил сочувствие и поддержку на Западе. Эти деятели стали кричать о том, что «США не допустят экономического шантажа России в отношении новых государств, включая страны Балтии и Украину». Подобные заявления, видимо, надо понимать лишь так, что и в этой части реализации национальных интересов России отказано. Политика «двойных стандартов» со стороны Запада и здесь, как представляется, вполне очевидна. И наши «радикальные демократы» тут же окрестили линию на установление равноправных экономических отношений с этими государствами не иначе как «национальный эгоизм» и «новейший империализм». То есть русским и впредь предписывается оставаться донорами всей распавшейся «империи».
Складывается твердое впечатление, что клише «имперские амбиции» в современных условиях есть ничто иное, как способ оказания политического и экономического давления на Россию. Со стороны Запада – это попытка поставить ее в положение «проигравшей» в холодной войне стороны и осуществить геополитический передел мира в свою пользу. Со стороны бывших «союзников» и составных частей СССР – стремление получить дополнительные гарантии своей независимости и средства для национального развития. Разумеется, за счет России. А потому везде с такой настороженностью воспринимают возрождение национального самосознания основного государствообразующего этноса исторической России – русского народа. На вопрос о том, одобряют ли в США национальную самоидентификацию и национальное самосознание народов и этносов на территории бывшего СССР З. Бжезинский отвечает положительно, но делает исключение в отношении русских. Иными словами, право на самоопределение и национальные интересы признается им за всеми народами, кроме русского, который квалифицируется в качестве «имперского». Как можно заметить, происходит нечестная игра терминами: ставится знак равенства между русским национализмом и империализмом.
При этом Запад по-прежнему не признает не только каких-либо исторических прав за русским народом на собственное национальное самоопределение, но и исторический факт угнетения русского народа в коммунистической России. А массовые нарушения прав русского человека после 1991 года в СНГ не вызвали протеста ни среди западных, ни среди отечественных правозащитников. В связи с этим вспоминается, что русский народ в свое время не был включен США в перечень «порабощенных наций» (имеется в виду порабощенных коммунизмом). В 1959 году по инициативе американского Украинского конгресса был принят закон о порабощенных нациях под номером 86-90. В нем как жертвы «империалистической политики коммунистической России» перечислялись не только народы Восточной Европы и союзных республик СССР, но также и «континентального Китая и Тибета», а с другой стороны – мифических «Идель-Урала», «Казакии» и историко-географической области Туркестана. Русская эмиграция безуспешно пыталась тогда протестовать против столь демонстративного отказа включить русский народ в этот перечень. Более того, именно русские фактически объявлялись виновниками рабства перечисленных выше наций. Когда же осенью 1991 года (то есть после пресловутой «победы демократии в России») один из конгрессменов предложил отменить этот закон, его инициативу не поддержали.
«Имперские амбиции» России – это, конечно, ложь. Причем ложь бессовестная и чудовищная. Как можно говорить об «империализме» страны, которая сама добровольно и без каких-либо предварительных условий распустила советскую коммунистическую империю? О каких «имперских амбициях» может идти речь, если в 1988–1991 годах руководство страны в кратчайшее время, фактически в ущерб собственному народу и военнослужащим, безвозмездно оставив военные городки, аэродромы, склады и другие объекты военной инфраструктуры бывшим союзникам СССР по Варшавскому Договору, вывело войска численностью порядка 1 млн чел. из важнейшего стратегического предполья страны – зоны Центральной и Восточной Европы? О каком «империализме» можно говорить в отношении страны, которая опять-таки без каких бы то ни было компенсаций согласилась (и более того – сама способствовала) объединению двух германских государств? Какой иной замысел, кроме как укрепление безопасности европейских народов, мог стоять за асимметричными соглашениями в области разоружения – Договором по РСМД, Договором ОВСЕ, Договорами СНВ-1, СНВ-2 и Конвенцией о запрещении химоружия? Наконец, не бессовестно ли навешивать ярлык «имперскости» народу, который в 1991 году, окончательно покончив с коммунистическим режимом, предоставил возможность независимого развития всем народам бывшего Советского Союза, которые этого хотели (причем ценой расчленения тысячелетней империи и потери части исконно русских земель, обильно политых кровью его предков)?
Честный и непредвзятый ответ на все эти вопросы состоит в том, что на рубеже 80-х и 90-х годов ХХ века Россия встала на путь национального демократического развития и в соответствии с этим теперь строит свою внутреннюю и внешнюю политику. Одновременно в национальном сознании произошел перелом в понимании «величия» страны – теперь оно связывается не столько с военным могуществом, сколько с обустройством России и подъемом ее экономики, достойным уровнем жизни граждан России. Впрочем, все это никак не противоречит имперской парадигме развития России, разумеется, в современном понимании.
Навешиванием ярлыка «имперскости» на Россию ее противники преследуют цель дискредитировать роль русского народа в истории, саму историю России. При этом возрождается основополагающий миф западного сознания – представление о России как об «антицивилизации», «черной дыре» истории, Азиопе, противопоставляемой онтологически цивилизованной Европе. В концепции «русского фашизма» сатанизируется неприемлемый для Запада русский тип бытия в истории, целостность мышления, стремление, не повторяя чужих наработок, создать свое общество и государство, основанные на трансцендентных и нравственных (а не только на сугубо правовых) началах, на русской мечте о Царстве Правды.
В образе «империи зла», брошенным в лицо конкретному, названному по имени геополитическому противнику, Запад выразил свое многовековое чувство к России и на пороге нового века и нового тысячелетия, заложил это чувство и этот образ в основу грядущих отношений. Именно она-то и оказалась соперницей Запада на поприще универсализма во всех ее исторических обличьях – будь то православная монархия или коммунистическая сверхдержава. И даже сегодня, расчлененная, униженная, бесконечно ослабленная, она пугает Запад слабым дыханием, тенью еще, возможно, не исчерпанного потенциала творчества в области универсальных смыслов и целей истории человечества.
Мыслители столь разные, как Токвиль и Кюстин, считали Российскую империю угрозой для Европы. Ни Священный союз, ни Крымская война не сняли эти опасения. Прав был И. Ильин, писавший полвека тому назад: «Вот уже полтораста лет Западная Европа боится России. Никакое служение России общеевропейскому делу (Семилетняя война, борьба с Наполеоном, спасение Франции в 1875 году, миролюбие Александра III, Гаагская конференция, жертвенная борьба с Германией (1914–1917 гг.) не весит перед лицом этого страха; никакое благородство и бескорыстие русских государей не рассеивали этого злопыхательства... Россия – это загадочная, полуварварская "пустота", ее надо "евангелизировать", или обратить в католичество, "колонизировать" (буквально) и цивилизировать; в случае нужды ее можно и должно использовать для своей торговли и для своих западноевропейских целей и интриг, а впрочем – ее необходимо всячески ослаблять»[16].
Таким образом, западные фобии, связанные с Россией, глубоко укоренены в собственном культурном самосознании Запада, а вовсе не обусловлены собственным поведением России. Никакое усердие последней в желании «понравиться», «уподобиться» и даже вообще исчезнуть как великая страна не может излечить Запад от комплекса «дурного Востока». Это излечение может стать лишь результатом его собственной нравственной и культурной работы. При этом Запад должен вспомнить, что Россия – его часть, хотя и уникальная; что, как отмечал Г. Флоровский, «...имя Христа соединяет Россию и Европу, как бы ни было оно искажено и даже поругано на Западе. Есть глубокая и неснятая религиозная грань между Россией и Западом, но она не устраняет внутренней мистико-метафизической их сопряженности и круговой христианской поруки. Россия, как живая преемница Византии, останется православным Востоком для неправославного, но христианского Запада внутри единого культурно-исторического цикла»[17]. Мы не можем говорить о самоликвидации страны лишь вследствие «имперской усталости», на которой настаивает, например, З. Бжезинский. Об этом в свое время прекрасно сказал К. Леонтьев: «Мы не осуществили еще в истории назначения нашего; мы можем думать и мечтать об этом назначении весьма различно. Но несомненно и то, что мировое назначение у нас есть; ясно и то, что оно еще не исполнено. Мировое не значит – сразу и просто космополитическое... Истинно мировое есть прежде всего свое собственное, для себя созданное, для себя утвержденное, для себя ревниво хранимое и развиваемое, а когда чаша народного творчества или хранения переполнится тем именно особым напитком, которого нет у других народов и которого они ищут и жаждут, тогда кто удержит этот драгоценный напиток в краях национального сосуда? Он польется сам через эти края национализма, и все чужие люди будут утолять им жажду свою»[18].
К. Леонтьев, конечно же, писал об имперском будущем России как о единственно возможном. Из ныне живущих православных философов и историков об этом же пишет В. Махнач: «Отовсюду слышится вопрос: а что, если Россия опять вернется к имперским амбициям? Я бы ответил так: если она вернется к имперскому сознанию, то честь ей и хвала, а если только к амбициям - тогда плохо. Амбиции - это сугубо территориальные претензии политиков. Гораздо более мощными мне кажутся заявления о том, что та или иная территория - наша земля, и отделяться они могут, оговаривая с нами границы, нормы внутреннего и внешнего поведения. Это было бы спокойной имперской политикой, кстати, уважительной по отношению к соседним этносам. Многие считают, подобно льюисовскому Меpлину, что импеpия необходима. Я встpечал печальные суждения не только глубоко pелигиозных пpавославных, но и католиков, и мусульман, что, если Pоссия не восстановится, человечество выйдет на финишную пpямую своей Истоpии. Это убеждение, конечно, лежит вне стpого научного анализа, как и еще одно сообpажение. Византийцы сохpаняли импеpию столько, сколько оставалось сил у импеpского этноса "pомеев". Может быть, у них будут свои непpиятности на Стpашном Суде, но свой национальный долг они выполнили, что могут смело свидетельствовать пеpед Твоpцом.
А вот pусским pано еще уходить с истоpической аpены. И пеpедать эстафетную палочку - импеpский скипетp – некому».[19]
Об имперском измерении национальных интересов
Могут ли современные империи иметь национальные интересы? При всей парадоксальности такой постановки вопроса, на наш взгляд, утвердительный ответ на него сомнению не подлежит.
Опираясь на опыт истории, можно утверждать, что национальные интересы – это совокупность общих для членов данной социокультурной общности интересов и потребностей, удовлетворение и защита которых является необходимым условием ее существования и идентичности в качестве субъекта истории. В национальных интересах выражается потребность национальной общности занимать то место в мировом сообществе, которое максимально соответствует ее (общности) культурно-историческим и духовным традициям, позволяет наиболее полно реализовать ее потенциальные ресурсы.
Исторически национальные интересы были связаны с этническим основанием. Первоначально они формировались на национально-этнической базе. Но никогда не сводились к этому основанию, тем более не детерминировались им. Эта роль принадлежала социально-культурному фактору. В ходе исторического развития общества роль этого фактора в формировании национальных интересов возрастает, а роль этнического фактора во все большей степени отходит в тень. В современных развитых обществах этническое основание уже не играет сколько-нибудь значительной роли в определении национальных интересов. Эти общества становятся этнически смешанными, где национальная принадлежность деполитизируется и уже мало влияет на гражданское положение и, следовательно, на понимание национальных интересов.
В отличие от развитых стран, где сложились этнически нейтральные нации как совокупность всех граждан данного государства, в России дело обстоит сложнее. Такого целостного социально-политического организма здесь пока не существует. Национально-этнический фактор сохраняет самостоятельное значение и отчетливо проявляется в деятельности государства и в позициях региональных элит, особенно в местах компактного проживания национальных меньшинств. Поэтому национальные интересы России в полной мере пока не являются национально и этнически нейтральными.
С другой стороны, специфика национальных интересов России заключается в том, что они формировались на гетерогенной этнической основе как синтетическое выражение потребностей и устремлений многочисленных этносов, населявших обширное евразийское пространство, выполнявшее одновременно функции барьера и моста между Европой и Азией. Поэтому нет ничего более нелепого, чем попытка выделить в российском этнокультурном сообществе некую «русскость» и, отталкиваясь от нее, сформулировать особый «русский» национальный интерес в противовес другим этническим составляющим этого сообщества.
Россия исторически складывалась как политический, хозяйственный и административный союз земель, этносов, культур, скрепляемый общегосударственными ценностями и интересами. Принятые в лоно России, они должны были быть не соперниками, а сотрудниками в деле исполнения ее предназначения, каналами духовной связи со всем миром. Никаких специальных «славянских», а тем более «русских» привилегий не существовало. Ни одна из составляющих государство национальностей не являлась ни господствующей, ни подчиненной. Но русский народ нес основную тяжесть держателя империи и был основным материалом ее строительства, укрепления и расширения.
Обширные пространства страны, требующие значительных усилий для их освоения в сложных природных, географических и геополитических условиях, этническое многообразие, особенности национального характера – все это предопределяло в качестве национального интереса всемерное укрепление государства как организующего начала, призванного обеспечить территориальную целостность и внешнюю безопасность и выработать адекватные формы сосуществования различных национально-этнических, религиозных и культурных общностей. Вот почему исторически сложившиеся национальные интересы России стали преимущественно интересами государственными. Не случайно Петр I, провозгласив создание Российской империи, объявил служение Отечеству смыслом жизни каждого ее подданного. В силу специфики исторического развития страны государственные интересы, таким образом, как правило, ставились выше интересов личности и общества, что и предопределило, помимо всего прочего, «имперский» характер российского государства.
Окончание глобальной конфронтации двух сверхдержав, крушение биполярного мира, развитие процессов глобализации не привели, как полагали некоторые политики (в том числе и бывшего СССР), к «растворению» национальных интересов в «общечеловеческих». Напротив, традиционно узкое понимание национальных интересов, а в ряде случаев и просто национальные эгоизмы, вновь вышли на первый план. В условиях дальнейшей демократизации мирового сообщества, национальные интересы, вероятно, будут не просто отмирать, а все более расширяться, впитывая в себя новые характеристики мировой политики, наполняясь новым содержанием, учитывающим интересы других стран и мирового сообщества в целом.
Новые подходы к национальным интересам и национальной безопасности утверждаются при одновременном сохранении, а порой и доминировании, старых. Наряду с утверждением видения национальной безопасности с позиций целостности и взаимозависимости современного мира, сохраняется, а в ряде случаев и преобладает, подход к этой проблеме с позиций противопоставления «своего» и «чужого». Его невозможно просто отбросить, а надо изжить, рационализируя и гуманизируя его содержание, освобождая от идей подчинения интересов живых людей некоей общей абстракции, приблизить к чаяниям и стремлениям отдельной личности.
Пока же благие стремления к слиянию национально-государственных общностей в едином человечестве, к их объединению в цивилизованную кооперацию всех наций и государств – не реальность. Ссылки на начавшуюся глобализацию и демократизацию мирового сообщества и перспективу мирового порядка, в котором не будет статуса великих держав, не могут служить доводом и основанием для пренебрежения национальными интересами и национальной безопасностью. Во-первых, само слияние человечества в едином сообществе вряд ли будет выглядеть идиллическим, свободным от межнациональных и межгосударственных конфликтов. Во-вторых, дорога к этой цели долгая и трудная. На ней непременно проиграет тот, кто опрометчиво забывает о национальных интересах. Они в наше время играют не меньшую роль, чем в XIX или ХХ веках. И будут сохранять свое значение в мировой политике очень долго.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
Проекты по теме:
Основные порталы (построено редакторами)