Н. Е.КОТЕЛЬНИКОВА
(Москва)
КЛАД КАК МИФОЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ
РУССКОГО ФОЛЬКЛОРА
Тему кладов можно назвать одной из вечных тем всех времен и народов. Таинственные сокровища, связанные с ними чудеса, приключения, а часто и трагедии, всегда занимали большое место в произведениях фольклора, литературы, а теперь кинематографии и на телевидении. Однако в разных областях культуры складывались различные представления о кладах.
В русском фольклоре образ клада многослоен и многолик. В нем нашли свое отражение самые разнообразные сферы жизни и деятельности человека. С одной стороны, этот образ сохранил древнейшее сакрально-магическое значение, связь с миром мифологических персонажей. С другой – приобрел символическое значение “искушения диавольского сребролюбивых ради”, стал восприниматься не только как нежданное сокровище, но и как определенная морально-нравственная категория. Далее следует подчеркнуть роль бытового взгляда на клады как средство достижения реального материального благополучия. И наконец, образ клада связан с исторической памятью народа, так как клады особенно часто захоранивались в периоды военных и социальных потрясений, связывались с историческими лицами, народами и событиями. Возможно включение представлений о кладах и в комплекс социально-утопических воззрений.
Что касается несказочной прозы о кладах, то все эти различные компоненты неразрывно слиты в едином образе. Однако какой-либо компонент, доминируя в отдельном произведении, во многом определяет его художественные особенности. Наиболее распространенной и устойчивой как по форме, так и по содержанию является реализация образа клада в его мифологическом наполнении. Речь идет о рассказах, в которых отразился комплекс представлений о кладе, который может являться человеку сам, принимая различные облики. Об этом, во-первых, рассказывают поверья, сообщающие общие сведения о таких кладах, практически они ближе к выражению понятия, нежели образа. Во-вторых, образ клада как мифологического персонажа раскрывается в сюжетных повествованиях, которые и занимают главное место в несказочной прозе о кладах. Эта самая многочисленная группа среди рассказов о кладах, и важной ее отличительной чертой можно считать тот факт, что на такой тип произведений приходится большинство современных записей о кладах, не считая описаний бытовых случаев находки денег.
Главным действующим лицом в рассматриваемой группе произведений является сам клад. Важнейшей его особенностью можно считать как раз его способность показываться людям в каких-либо обликах: домашних животных – козленка, барашка, жеребенка, петушка, и т. п.; диких животных – змеи, оленя, зайца и др.; разнообразных предметов; людей – старика в белом, маленькой девочки, а иногда даже мертвеца или дохлой собаки. Подобное свойство имеют большинство мифологических персонажей русской несказочной прозы. Обратившись к указателю мотивов-сюжетов [1], можно увидеть, что, например, леший, так же, как и клад, показывается в образах человека, коня, козла; домовой – в образе мужика, кошки, зайца; кикимора – женщины, мужика, свиньи, собаки, быка, утки; черт – человека, женщины, барана, козлика, предмета и т. д. Из этого можно сделать вывод, что явление клада человеку в рассматриваемых произведениях стоит в одном типологическом ряду с явлением человеку мифологических персонажей быличек.
Особенно интересна связь, которая прослеживается между кладом и кикиморой, самым “неопределенным” мифологическим персонажем. Во-первых, возможна их взаимозаменяемость. У есть такое примечание к рассказу об являющемся кладе: “В иных рассказах роль кошки заменяет кикимора – ростом с собаку, толщиной со свинью, шерсть бурая, лохматое рыло толстое, хвост длинный крючком”[2]. Во-вторых, они имеют общность обликов, привычек, местонахождения. Кукла, ерничек и т. п., которые искали, когда кикимора начинала беспокоить, находилась там же, куда часто прятали клады в доме. Это – подполье, матица, печь. Общность способов проявления клада и кикиморы отмечается в самих рассказах о них.
«... Приехал мужик один к ним, сел чай пить – и как камень на стол угодит! То из-за печки вдруг заяц выскочит, то щенок. Тогда один богатый дед говорит: “Тут клад есть”. Они тогда стали печку рушить. И в той печке кукла оказалась, как живая, смотрит. Привели тогда попа, иконы поставили, давай везде служить. Тогда утка вылезла, закрякала и ушла»[3].
Так же, как и кикимора, клад часто приносит человеку несчастье, притягивает различную нечистую силу:
«А барашек все вылазил и играл с детьми. Золотой шарик вылазил... то человеком, барашком вновь прикидывался. Так шли годы. Из бань стали выходить ведьмы. В пустых домах музыка играла, черти плясали»[4].
Итак, в повествованиях рассматриваемого типа клад является самостоятельным персонажем и центральным образом, раскрываемым в произведении. Важным средством его создания служит описание специфики его внешности и поведения. Клад, в каком бы виде он ни появлялся, должен обладать определенными чертами, по которым рано или поздно в нем можно опознать клад, поэтому такое описание может иметь большое значение для хода повествования. Например:
«... и за мной идет бык – золотые рога и так говорит: “М-м”. Шел до самой избы, голову на крылечко положил и опять: “М-м”. А и шел когда, и за ним и следа не было, он вроде по воздуху шел»[5].
Или:
«Женщина случайно увидела у дороги золотистого петушка, но не обратила внимания. Увидела второй раз и подумала, что таких в округе нет»[6].
Подобное явление можно наблюдать в быличках и о других мифологических персонажах. “Каждый образ является центром повествования и определяет кульминационный момент рассказа, поэтому часто дается описание его портрета и действия”[7]. Специфические черты, помогающие опознать клад, известны из поверий. Обычно это золотой или серебряный цвет, свечение, необычайное речевое или иное поведение, появление в таком месте, где явления подобного рода обычно не встречаются, и многие другие.
Независимо от своего внешнего вида и других специфических черт клад может также обладать речевой характеристикой. Клад часто сам обращается к человеку с просьбой или предложением, например:
«Вдруг подскакивает к ней медный кувшинчик на длинных ножках, похожий на самовар, только поголенастей: “Ударь меня, – говорит, – Марфа, палкой!”»[8].
Так же первыми заговаривают с человеком лешие в различных обликах и другие мифологические персонажи:
«... А к ему там в яме пришел военный человек в шинели: “Пойдем в Укурей в кредитном товариществе деньги получать, ссуду как бедняку тебе дают”»[9].
Клад может пугать человека необычайным речевым поведением:
«... приговаривает: “Бяшка, бяшка!” А козленок ему в ответ и передразнивает: “Бяшка, бяшка!” Работник испугался...»[10].
Даже если человек не смог узнать клад по его внешним признакам и поведению, «знающие люди», как их часто называют рассказчики, по описагиям очевидца поймут, что речь идет о кладе, и объяснят, как с ним положено поступать. Например:
«Нашли на следующий день знающего человека и сказывают ему все дочиста. “Ах! – говорит знахарь, – вещь-то хорошу упустил ты, хозяин!” – “А что такое?” – “Да это ведь клад был!”... Когда выйдет еще из подполья этот мужчина и пойдет к тебе – ты его подпусти. Потом, как шага два пройдет, ты его хвати хорошенько раза три по макушке да каждый раз приговаривай: “Аминь, аминь, аминь, рассыпься!”»[11].
Такой прием часто встречается и в быличках о встречах с другими мифологическими персонажами:
«... Приехала, маме-то говорю: “Так и так”. Она: “Ить это русалка. Тут люди тонули”»[12].
Появление самого названия “клад” в повествовании уже после описания встречи с ним, иногда в заключительной фразе повествования, – важный отличительный признак для рассказов о являющихся кладах.
Момент разоблачения сущности клада в каком-либо облике, сообщение его настоящего названия – важный компонент не только русских, но и других славянских быличек, например польских. В своей статье о польской мифологической лексике пишет: “Концовка былички в очень многих случаях включает фразу, в которой сообщается название мифологического персонажа. Так как на протяжении всего повествования название демона не упоминается, то эта завершающая фраза звучит как итог и разгадка всего происшедшего”[13]. Но в отличие от других быличек в произведениях о кладах за разгадкой сущности происшествия часто следует попытка овладения кладом на основе полученной человеком информации.
По мнению знатока рассказов о кладах В. Смирнова, символично, что клад часто сам напрашивается человеку, а тот отказывается. Он приводит трогательные примеры, когда клад выступает в виде жеребеночка, жалобно просящегося пристроиться за крестьянской кобылой, проезжающей через поле. Клад приобретает черты символа неузнанного человеком счастья, которое само идет в руки, а человек от него отказывается. И действительно, как часто в жизни люди не понимают свое счастье, упускают его и потом сожалеют об этом[14].
Вторым главным персонажем рассказов о кладах, показывающихся в различных обликах, является человек, который вступает в контакт с кладом. Его образ не раскрывается глубоко, а только намечается краткой характеристикой. Это обычный человек – сам рассказчик, его родственник, знакомый или собирательный типичный образ – “одна женщина”, “один крестьянин”, “раз десять мужиков”. Основной характеристикой этого персонажа служит описание его действий.
Клад является мужчинам приблизительно в одной трети повествований. В остальных случаях он вступает в контакт с женщиной или ребенком. выносит такие варианты в отдельный сюжет: “Клад общается с ребенком, когда родителей нет дома”[15]. Но от других рассказов рассматриваемого типа они ничем не отличаются. Легко дается клад также обижаемым, побирохам и т. п. Присутствие такого рода персонажей связано с тем, что представления о кладах кроме мифологической веры в клад как самостоятельное существо включает в себя и осмысление сути неожиданной находки денег с этической точки зрения. Поэтому сюжет, основанный на цепи фрагментов суеверных представлений, в некоторых своих конкретных вариантах приобретает дополнительный пафос – награды свыше заслуживает невинный ребенок, обездоленная женщина и т. п. Это общефольклорный мотив, нашедший свое отражение во многих произведениях и фольклора, и литературы.
“Но давно уж речь ведется, что лишь дурням клад дается, ты ж хоть лоб себе разбей, так не выбьешь двух рублей”[16].
Этот мотив раскрывается в сюжете, внесенном в указатель сказочных сюжетов в раздел “Легендарные сказки”, № 000 а: “Богатый ищет клад, находит навоз, дохлую собаку и т. п., бросает в окно бедняку, она превращается в деньги”. Однако некоторые варианты этого сюжета представляют рассказы бытового характера. Сам факт обретения клада становится здесь предметом этической оценки. Их сюжет сохраняет связь с мифологическими представлениями о том, что любой предмет может рассыпаться кладом, но мотив нежданного появления клада в отличном от подлинной сути виде получает вторичную мотивировку с точки зрения христианских нравственных ценностей. В рассказах же о показывающихся в различных обликах кладах этот мотив отразился только в маркированности персонажей некоторой неполноценностью положения в обществе – побироха, обижаемая в семье, бедняк, а образ клада сохранил свою цельность и основное индексальное значение мифологического персонажа.
В некоторых случаях персонаж, обычно бывающий второстепенным, человек, который может узнать клад и знает, что с ним делать, занимает место того, кто первоначально вступил в контакт с кладом. Начинается как бы повтор сюжета с новым персонажем. Как правило, это посторонний человек, прохожий. Он, зная, как вести себя с кладом, выполняет все нужные условия и забирает клад. Например:
«... Шел у них раз прохожий старичок. Они ему и сказали, не знает ли, как у нас блазну выгнать. А он сказал: “А что она ночью говорит?”
Ночью: “Валюсь, разобьюсь”. Он им сказал: “Надо вам выйти из дому, чтобы мне одному”. Они согласились. Потом вдруг наступила ночь, и опять заблазнило и говорит: “Валюсь, разобьюсь”. А прохожий и сказал: “Валяйся, растягайся”. Вдруг с избичи с потолку и валился клад. Много было золота и серебра, и старичок полные сумки наклал и карманы»[17].
Система персонажей, таким образом, усложняется вместе с развитием фабульности.
В целом же рассказы о встрече с кладом рассматриваемого типа схожи с быличками о встрече с другими мифологическими персонажами. Однако эти произведения имеют и ряд отличительных характеристик. Они определяются спецификой образа клада, который одновременно является и мифологическим персонажем, и объектом материальной заинтересованности человека, вступающего с ним в контакт. В связи с этим былички о кладах имеют тенденцию к усилению фабульности. Сюжет усложняется путем удвоения мотива встречи человека с кладом: человек случайно сталкивается с кладом, а затем пытается им овладеть. Образы клада и человека при повторной встрече предстают в новом воплощении Человек приобретает статус искателя клада, а клад превращается в материальное сокровище. Этот процесс отчетливо проявляется в группе вариантов, где во второй контакт с кладом вступает новый персонаж, и таким образом усложняется не только сюжетная, но и образная структура повествования.
Клад может не присутствовать в повествовании как самостоятельный персонаж, но его охраняет сверхъестественное существо, также схожее с мифологическими персонажами быличек. Мотивировкой основного действия сюжета рассказов об охраняемых кладах – похода за кладом – часто является сон:
«Раз привиделся ему сон: приходит к нему старичок да и говорит: “Послушай, Вася, ступай ты нынче с лопатою в Протопопов заказ да подними камень, что подле болота, – там клад”[18]; и условиях овладения им: “Если пойдет со своим племянником или племянницей, а нет – так с кем-нибудь из близких родственников клад откроется”»[19].
Вообще, указание на определенные условия, которые нужно выполнить, чтобы взять конкретный клад, характерны для рассказов этой группы. Человек узнает их во сне, от кого-либо или они общеизвестны, например: “... пошли искать клад, рассказано было, где найти и как взять, и все такое”. Для того чтобы клад в каком-либо облике рассыпался деньгами, существует общий ритуал, который меняется больше в зависимости от местных поверий, чем от клада. В случае же с охраняемыми кладами кроме общих правил поведения во время поисков клада существуют и условия, специфические для каждого отдельного клада. Но отличительной чертой рассказов рассматриваемого типа является не указание на эти условия (оно может встречаться и в других повествованиях, особенно часто в бессюжетных), а тот факт, что между выполнением условий и получением клада нет прямой зависимости. Человек может выполнить нужные условия, но охранник все равно пугает его и не дает взять клад.
Образы охранников кладов уже не раз привлекали внимание ученых, их рассматривали , , широкую популярность поверий об охраняемых кладах отмечали в своих работах и В. Смирнов. Все они видят истоки происхождения образа охранника клада в древнейших языческих верованиях в духов – хозяев земных недр. По мере распространения христианства этот образ терял первоначальный смысл и сближался с образом нечистого. считал, что все внешние проявления клада: свечение, явление в виде людей, животных и предметов, охрана клада сверхъестественным существом – все это различные проявления деятельности черта, а все рассказы о волшебных кладах таким образом сближаются с быличками о черте[20].
Более правомерной представляется постановка вопроса о взаимовлиянии разновременных напластований, слившихся в этом образе. Определенную унификацию претерпели все мифологические персонажи, однако они сохранили некоторые самобытные черты. Так и охранник клада, хоть и заменяется часто просто “нечистой силой”, имеет специфические особенности. Такой особенностью можно считать закрепленность за охранником определенной функции – охрана конкретного клада. Стереотип поведения охранника может быть двояким: он может пугать человека, мешать ему, но может и помочь. Например:
«Вдруг слышит: “Возьми икону и иди вперед, а весь клад за тобой пойдет!”. Так он и сделал. Взял икону и пошел, и клад за ним пошел. И вот разбогател с тех пор. Самый богатеющий человек стал»[21].
Что же касается черта, то в несказочной прозе это персонаж всегда отрицательный, приносящий человеку только вред. Двойственное же отношение к охраннику и как к вредителю, и как к помощнику роднит его с другими духами природы и дома. Например, леший, обычно опасный для человека, может предупредить об опасности, показать пастуху волков[22].
Образ охранника неразделим с образом клада, важнейшей характеристикой которого он (охранник) является. Представления об охраняемых кладах и рассказы, основанные на них, не изолированы от поверий и рассказов о кладах, показывающихся человеку в различных обликах. Клад может показываться человеку сам в каком-либо облике и при этом быть охраняемым:
«Раз, говорит, как-то шла мимо них ночью баба из нашей деревни, и появилась на них тетеря. Сидит и светится ровно тебе золотая, так и блестит. Только она хотела ее схватить, вдруг, откуда ни возьмись, множество охотников, как почали они все стрелять, так баба едва ноги унесла, не помнит, как и до дому добежала...»[23].
Охранник может сам первый обратиться к человеку, как это делают клады в образе человека или предмета, например:
«... Идет и видит – из лесу вышла женщина в белом. “Не надо ли, – говорит, – мужичок, тебе денег?” – “Коли, – говорит, – не надо, дворину бы переправить, по хозяйству кое-что изладить!” – “Так пойдем, – говорит, – в лес, я тебе денег дам”»[24].
Таким образом, охранник клада является не просто неким проявлением нечистой силы, черта, но и сохраняет черты самостоятельного мифологического персонажа.
Наиболее характерным началом для рассказов об охраняемых кладах служит указание на местонахождение клада. В отличие от показывающихся кладов, ареал появления которых ограничен, как правило, местами жизни и деятельности человека (дом, хозяйственные постройки, лес, берег реки), клады, которые сторожит нечистая сила, лежат в стороне от человеческого жилья и приближены к приметным природным объектам – гора, остров, озеро, одинокое дерево, огромные камни и другие места, которые отражают связь образов охраняемых кладов с древнейшими языческими обрядами и оберегами. Образ клада сохраняет свое сакральное значение, которое передается и охраннику.
Действия охранника обычно соответствуют его внешнему виду, в отличие от клада, поведение которого с его обликом часто не соотносится. Так вооруженные люди (или человек), которые нередко охраняют клады, как правило, стреляют, медведь рычит и т. п. Речевая характеристика используется редко и лишь в тех случаях, когда охранник имеет вид человека. Охранник обычно делает краткие замечания и редко вступает в диалог.
Следует отметить, что рассказы об охраняемых кладах практически не встречаются в современных записях, в отличие от повествований, где клад является сам.
Клад выступает в роли самостоятельного персонажа еще в небольшой группе рассказов, которая также не получила широкого распространения. В них отсутствуют обычные для других типов рассказов о кладах элементы, характеризующие время, внешний вид или состав клада и т. п. Их объединяет общий мотив – человек может брать деньги у клада по договору. Общение с кладом происходит в виде многократно повторяющегося действия, не так, как в рассказах о единичных встречах с кладами и их охранниками. Образ клада имеет метонимическое значение, а договор с ним приобретает смысл договора с нечистой силой вообще. Человек может брать деньги взаймы и отдавать их в срок, может брать деньги и терпеть побои нечистых. Это служит объяснением наличия у человека денег и некоторых особенностей его поведения:
«Ну и, наверняка, дознались, что он берет эти деньги прямо из клада в полночь на первый день Великого Поста и после этого раза хворает всякий год на первой неделе. Значит, нечистые дать-то ему дадут, да отомнут ребры. И завсегда уж на прощенный день он налижется страсть как, чтобы то есть в пьяном-то образе было нечувствительно»[25].
Произведения с таким сюжетом легко выходят за рамки бытового рассказа и перерастают в развлекательное повествование, использующее в основе сюжета трюк, обман. Образы клада и человека перекликаются со сказочными персонажами, например, черта и человека из сказки “Черт заимодавец”, относящейся к сюжетному типу 1188 “Приходи завтра”. Человек обманывает клад с помощью назначения срока, «когда лес пожелтеет», имея в виду хвойный лес. Клад (как и в рассказах о являющихся кладах) представляет собой самостоятельный персонаж, но уже лишенный внешних мифологических признаков. Он характеризуестя через свои действия и диалоги с человеком, какое-либо упоминание его внешнего вида отсутствует. Ведет себя клад согласно роли сказочного обманутого черта:
«Что ж ты, бессовестный, не несешь занятых денег, а обещался возвратить, когда лес пожелтеет, теперь уж зима на дворе!» – “Ну, что ж! – отвечал Вятчанин, – разве ты слеп, что лес-то еще зеленый”. И он указал на вечно зеленеющий бор: клад поспорил-поспорил да и отступился»[26].
Так и черт:
«... “видно, пропали мои денежки!” – И с тех пор попустился он по своему долгу»[27].
Клад переходит из сферы мифологических персонажей в сказочные.
Таким образом, видно, что образ клада в фольклоре сохранил свои мифологические черты и способность реализовываться в виде самостоятельного персонажа. Тип рассказов о встрече с кладом, сходный с быличками о других мифологических персонажах, оказался самым продуктивным и долговечным.
[1] См.: Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири/Сост. . Новосибирск. 1987, с. 305-321.
[2] Обзор русского народного быта Северного края. Т.1/Собр. . СПб., 1902, с. 199.
[3] Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. № 000.
8 Славянская традиционная культура
[4] Обзор русского народного быта Северного края. № 000.
[5] Материалы архива кафедры устного народного творчества МГУ, фольклорная экспедиция лета 1990 г. Т.6. № 000.
[6] Смирнов В. Клады, паны, разбойники//Труды Костромского научного общества по изучению местного края. Вып. XXIV, 1921, с. 4.
[7] Мифологические расказы русского населения Восточной Сибири. С. 389.
[8] Предания о кладах//Записки РГО по отделению этнографии. Т. 1. СПб, 1867, с. 722.
[9] Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. № 6.
[10] Н. Сказки и предания Самарского края//Записки РГО по отделению этнографии. Т. XII. СПб., 1884, № 000 е.
[11] Обзор русского народного быта Северного края. С. 199-200.
[12] Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. № 65.
[13] Польская мифологическа лексика в структуре фольклорного текста//Славянский и балканский фольклор. М., 1994, с. 49.
[14] Смирнов В. Указ. соч., с. 9.
[15] Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. С. 319.
[16] П. Конек-горбунок. М., 1983, с. 18.
[17] Г. Верования крестьян Шенкурского уезда//Этнографическое обозрение, 1916, № 3-4.
[18] Собрание народных песен /Якушкина. Т. 1. Л., 1983, № 000.
[19] Смирнов В. Указ. соч., с. 17.
[20] См.: П. Жанровые особенности быличек: Учебное пособие. Иркутск. 1974, с. 54-55.
[21] Смирнов В. Указ. соч., с. 1.
[22] Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. № 51, 52.
[23] Смирнов В. Указ. соч., с. 6-7.
[24] Смирнов В. Указ. соч., с. 7.
[25] Указ. соч., с. 719.
[26] Там же.
[27] Великорусские сказки Пермской губернии: Зеленина. М., 1991, с. 387.
